Немало — центнеров восемь-десять. Причем не простого снаряжения, а особо секретного, номерного, находящегося на спецучете. Исчезновение такого рода оружия в таком количестве на утруску и потраву мышами не спишешь. Хватятся его — хлопот не оберешься. Весь Комитет под ружье поставят, чтобы выяснить, куда оно пропало. Согласен? Значит, надо его так взять, чтобы никто не догадался о его преднамеренном исчезновении. Или чтобы не с кого было спрашивать. А теперь давай состыкуем две проблемы. Эту и предыдущую. Что в случае пожара, наводнения или еще какого стихийно-запланированного бедствия, разрушившего спецсклад, предпримет начальство? Правильно — создаст комиссию, нагонит экспертов, вызовет на ковер ответственных за хранение лиц, допросит их с пристрастием, сравнит показания и результаты экспертиз и рано или поздно докопается до истины. А что сделает начальство, если спрашивать будет не с кого? Если, к примеру, имущество исчезнет не на складе, а за тридевять земель, где-нибудь в гнилом болоте, в полуметре от края мира? Например, во время выполнения боевого задания? Комиссию туда пошлет? Едва ли. Такая комиссия и сама пропасть может. В полном составе. Командира на ковер поставит? Вполне вероятно. Только кто показания этого командира проверить сможет? Тем более опровергнуть?

— Но это означает, что командир должен остаться один!

— Это еще ничего не означает. Это еще только предположение. Гипотеза. Теперь вернемся к людям. К тем, которые сомневаются. Спроси их, как бы они, случись им умирать, предпочли закончить свой век — в результате бытового несчастного случая, где ничего ни им, ни родственникам их не светит? Или на боевом — где и слава тебе, и орден на подушечке посмертно, и пенсия, и единовременное вспоможение семье? А? Я думаю, последнее. Если все равно умирать. А умирать, боюсь, все равно. Когда Комитету снимают голову, не до заботы об отдельных волосках на его макушке. И не до слез. Понял?

Полковник кивнул.